Время мертвой воды

[nostalgya]

Или сон в руку

В недавней статье, написанной психотерапевтом, клиентуру которого составляют московские жители лет тридцати пяти - сорока пяти, обремененные советским детством, умягченные годами сравнительного благополучия, приводится один сон. Вышел новый закон, рассказывает сновидица: теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли.

Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами - что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.

Психологу тут приходится пояснить, что сон этот типичный, его разновидности снятся в нынешней России едва ли не каждому. И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира - и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому "свой-чужой" и к простому знанию: случиться может все что угодно.

События последних двух лет, все еще кажущиеся невероятными, комическими, макабрическими, как раз иллюстрируют этот тезис. Кажется, нет абсурдного закона, который не имел бы шансов быть принятым, - при этом недоумение, возмущение, огласка только подстегивают законодателей. Нет и ситуации, которую можно было бы считать немыслимой.

Война с Украиной, освобождение Ходорковского, запрет на пармезан - все это уже не вызывает удивления: ночью все лебеди черные. Пределы допустимого раздвинулись до горизонта, логические доводы не работают, бытовой прагматизм не спасает: словно попадание в турбулентную зону сдвигает пропорции, смещает акценты - и устраняет саму возможность коридора, ясной перспективы, видов на будущее. Что, возможно, и является потайным смыслом происходящего, его реальной задачей.

В недавнем интервью Борис Гройс говорит о страхе будущего как об одном из главных свойств современности, а об идее спасения от будущего - как о насущной проблеме. Есть ощущение, что будущее в какой бы то ни было форме влечет за собой некие неприятности и ухудшения того, что есть. Общая тенденция заключается в том, чтобы как-то удержаться и сохранить то, что есть. Иными словами, сейчас актуальны спасение от будущего, сохранение статус-кво.

Пожалуй, нигде этот страх не силен так, как в России. Принято ужасаться числу сторонников Путина, тому, что его поддерживают (если верить социологам) 84 или 86 процентов россиян. Но реальная консолидация едва ли не стопроцентна, и сводится она к страху перед завтрашним днем, который объединяет всех: Путина, московских таксистов, провинциальных учителей, пользователей соцсетей и деятелей протестного движения.

Сама мысль о том, что неприглядное и неуютное сегодня не является финальной точкой, о том, что завтра будет хуже, становится источником тяжелой, тайной, общей для всех тревоги. Завтрашний день обещает многие и неизвестные беды - войну, кризис, революцию, массовые репрессии, и то, что все это скорее всего не произойдет одновременно, не учитывается логикой невроза.

Путинское правление последних лет (с его консервирующими проектами в жанре "остановись, мгновенье") было первым симптомом этого мировоззренческого поворота. Общее место, которое сложно обойти в разговоре о Путине, - что в политическом поле он прежде всего озабочен сохранением того самого status quo, укреплением своего места за игровым столом.

Оппозиция требовала будущего, возвращения в исторический процесс, динамики вместо статики. Но когда события задвигались, наступившая динамика оказалась пуще всякой статики - и уже зимой 2013-го много говорили и думали о том, как хорошо было бы вернуться хотя бы на несколько ходов назад. В прошлое лето, в протестную весну 2012-го, в мирную осень 2011-го - когда еще не было "Болотного дела", людоедских законов, запретов на профессию и много еще чего.

С другой стороны, есть люди, которые явно получают удовольствие от раскрутившегося динамического маховика - от ощущения попадания в историю. Этим восторгом пузырятся интервью полевых командиров ДНР и ЛНР, которые наконец-то ощутили себя на месте и при деле. Ходят в атаку, занимают позицию, поднимаются с колен в каком-то новом смысле, за которым еще год назад надо было ходить в 20-е, к бабелевской Конармии с ее роскошными душегубами.

Это чувство истории как веселящего газа, лихой карусели возможностей, где любому желающему дают в руки автомат и живую мишень в придачу, еще недавно казалось непереводимым на язык сегодняшнего дня.
Но интересно, что проект по переделке настоящего совершенно слеп к будущему, весь его пафос - ретроспективный. Не случайно одна из главных фигур лета 2014-го - Гиркин-Стрелков, интеллигент-реконструктор, легко переходящий от исторических фантазий к реальным смертям.

В зоне турбулентности каждый восстанавливает что-то свое, лепит из того, что было, но все это реконструкция, муляж, костюмированная игра на выживание. Версии будущего, которые здесь предлагаются, - своего рода реваншистские реди-мейды, ни одна не содержит новых элементов, а дистанция огромного размера, пролегающая от версии до версии, позволяет представить масштаб воронки, куда готово ухнуть наше сегодня.

Государственное телевидение мимикрирует сразу под советские восьмидесятые, семидесятые, печать поспешает за ним; то, что еще недавно казалось собранием артефактов, сувенирами утраченного времени, вдруг обрело неожиданную и страшную связность. Словно все, что десятилетиями было зарыто по чердакам, по тайникам, по дальним закоулкам сознания, вдруг выходит на парад мертвых вещей.

Это похоже на старую сказку: сложили мертвеца из гниющих кусков, брызнули на него черной водой из склянки, и он вздрогнул - и вот-вот откроет невидящие глаза. Но и сама вода эта - неживая. Она собирает эклектику поздних путинских лет в подобие системы; она скрепляет истлевшие языковые пласты, дает им еще раз выйти на поверхность. Прежде чем исчезнуть, мертвое должно стать сплошным: целым и видимым - и от него нельзя ни отвернуться, ни спрятаться.

Пропп пишет об этом так: "Героя сперва опрыскивают мертвой водой, а потом живой. Мертвая вода его как бы добивает, превращает его в окончательного мертвеца. Это своего рода погребальный обряд, соответствующий обсыпанию землей. Только теперь он - настоящий умерший, а не существо, витающее между двумя мирами, могущее возвратиться вампиром. Только теперь, после окропления мертвой водой, эта живая вода будет действовать". Мертвую воду уже пролили; хочется дождаться живой.

Comments

Прочитал с удовольствием

[fightforukraine.livejournal.com]

Спасибо за масштабньій текст: очень интересно написан, вьізвал определенньіе ассоциации, приводить не буду, чтоб "не загрязнять" произведение.
Единственно, что все-таки отмечу: на мой взгляд, за описанной психологической работой с населением стоят командьі психологов, аналитиков, военньіх: некий коллективньій путин. Разработать и воплощать в жизнь такого масштаба проектьі не подсилу одному человеку. С другой стороньі, видно работу многих ранее созданньіх социальньіх процессов и механизмов, которьіе уже встроились в материю бьітия России и требуют минимальной подпитки для самостоятельной работьі на общее "дело".